Поделиться в социальных сетях:

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Rating 4.75 (2 Votes)

Четвертый этаж школы так за лето и не успели отремонтировать, и проход к женскому туалету загромождали парты, поставленные набок, стулья из кабинетов, стенды, снятые со стен, какие-то мелко заляпанные краской старые ведра — словом, там было самое место, чтобы от всех скрываться. Анюта Степанкова бежала по лестнице, еще разгоряченная после физкультуры, и внутри у нее становилось жарко уже по-другому. Ей надо было как следует выплакаться. Продравшись сквозь всю эту строительную дребедень, она едва увидела свое лицо в зеркале над умывальником — и хлынули слезы.

«А прикиньте, на выпускной придет вместо Степанковой один большой прыщ. И лопнет!» Как хохотали всей раздевалкой! Конечно, кто-нибудь рано или поздно заметил бы, сколько Анюта ни забивайся в угол. С тем, что все лицо в красных точках, еще как-то удавалось жить, но что и плечи, и над самым лифчиком... Не то чтобы было прямо противно, но смешно. Анюта сама это чувствовала, и от этого ей было себя особенно жалко. Ведь она в общем-то красивая. Ей недавно стукнуло 18, в октябре (дедушка тогда всем надоел одной и той же шуткой), она уже «о как вымахала» (это бабушка), а в чертах лица было еще что-то немного детское, девчоночье — мило же! привлекательно! Но эти прыщики...

Еще год назад Анютка очень переживала, что у нее маленькая грудь; плакала по ночам, ела все подряд, про что говорили — поможет, и слишком падка была на грубое внимание парней, чем сейчас самой нравилось вспоминать. Ничего, выросла, нормальная стала грудь. Анюта с удовольствием теперь вступала в насмешливые разговоры о чьей-нибудь «плоскости», Машу Белявскую по кличке «Хоббит» сама до слез доводила, и вот когда уже казалось, что в выпускном классе она станет первой красавицей, — прыщики!

Как у семиклашки мелкой: ничего не берет. И их действительно всё больше и больше. Почему так! Почему всё плохое всегда с ней, словно она уродина какая-нибудь! Да ей бы все девчонки сейчас завидовали, если бы не эти — пры-ы-ыщики; заходя дальше в полутемный туалет, Анюта принялась рыдать в голос. Поэтому она не услышала легкого щелчка — и даже, шмыгая, не сразу почувствовала сигаретный дым. Зато потом ее рыдания резко оборвались, и стало слышно только, как Анюта сопит, а та, что сидела на радиаторе с книжкой, выходя тонким темным силуэтом на фоне окна, затягивается, хрустя оранжевым огоньком, и неторопливо выдыхает дым.

— Ничего-ничего, плачь дальше, ты мне не мешаешь.

Испуг у Анюты тотчас прошел: это была Теряха, всего лишь Ирка Теряшева сидит тут, зубрит что-то. Самая настоящая Теряха, никогда не замечаешь, тут она или делась куда-то. Опять физру прогуляла, значит. И еще так разговаривает!... «Не мешаешь»! Ей! Нет, когда в раздевалке дразнят, это еще понятно, но... это ни в какие... И Анюта вместо того, чтобы дальше плакать, принялась на Теряху орать.

— Ботанка хренова, понтов развела, что в Москву будешь поступать, а сама!... Что за врач из тебя получится? Куришь, зрение портишь, уроки прогуливаешь, спортом не занимаешься!

Выходило само, прямо как у завуча Нины Васильевны. Даже легче стало на душе.

Теряха как будто и не возмутилась, отложила книжку на подоконник и сказала:

— Не переживай, Ань, я живучая. И за талией мне следить не надо. Хочешь шоколадку? А, тебе ж совсем нельзя. Замучали, да?

И Теряха преспокойно затушила сигарету, достала из рюкзака шоколадный батончик и принялась им шелестеть, а потом хрустеть! Теряха еще ей будет сочувствовать! Зубрит, жрет в туалете — и еще издевается! Анюта стояла на месте просто-таки не знала, что делать. Она готова была от возмущения лопнуть, как один большой прыщ, не дожидаясь выпускного. Ей снова хотелось заплакать, но было уже нельзя, и дико неприятно было, что она все еще шмыгала. Что за день сегодня!... «Замучали»! Да, замучали!

— Не твое дело, — огрызнулась Анюта и попробовала еще поругаться. — И никто за тебя не переживает, никому ты не нужна, тощая, как... как...

— Ты хочешь сказать «с идеальной фигурой», но не можешь, потому что у тебя мозг взорвется, — сказала Теряха.

Да что они, сговорились? Взорвется, лопнет... Нет, лопнуть можно от смеха, конечно. Теряха — «с идеальной фигурой»! Хотя... хотя...

И тут у Анюты и впрямь как перевернулось что-то в голове.

— Слу-ушай, — сказала она, — а ведь ты правда ничего так. Просто про тебя так не... ну... Теряха и Теряха. Сидишь всегда в углу, читаешь. Очки носишь. Физру прогуливаешь. Не красишься. И... — Анюта шагнула вперед и глянула на ее лицо. — И кожа такая гладкая.

— Загадка, — с ироническим пафосом прошептала Теряха. — Девочка Аня столкнулась с загадкой!..

— Нет, а правда, — Анюта поджала губы. — Как ты это делаешь?

— Принимаю ванны из слез наглых шлюшек, — сказала Теряха. Анюта вздрогнула. Надо же, и она это умеет: так обозвать, что не ответишь, потому что получится, что сама про себя подумала. — Не, шучу, — продолжала Теряха. — Я же сказала, я живучая. Организм у меня такой, от природы. «Все бабы как бабы, а я богиня».

— Нашлась тоже богиня, — неубедительно фыркнула Анюта.

— Богиня-богиня. Я в пятом классе... — Тут вдруг Теряха осеклась, немного подумала, а потом засмеялась. Странная все-таки. Смеялась долго, глядя на Анюту и потирая руки — наверно, в шоколаде испачкались.

— Чего ты ржешь? — опасливо спросила Анюта. Нужно было обидеться, конечно, но вместо этого стало как-то не по себе. Достаточно над ней уже сегодня смеялись.

— Не твое дело, — сказала Теряха. — Короче: мне в пятом классе астартин замеряли, сказали, по всей области нет такого уровня.

— Астартин? Какой астартин? Почему его мне не замеряли?

— А у тебя, значит, сразу видно, что совсем плохо с ним, вот и не стали травмировать. У тебя ж пубертат запаздывает, месячные, наверно, в тринадцать только начались, там нечего ловить.

Вот Теряха! Мама участковый педиатр — раньше освобождения от физры ей выписывала, потом Теряха уже внаглую прогуливать стала, и никто ничего, сам директор против Теряхиной мамы не пойдет, потому что у него внуки. И Теряха теперь на медицинский собирается. И как-то знает, глядя на Анюту, что у нее месячные, действительно, поздно начались. Почти в четырнадцать.

— Короче, астартин, — продолжила Теряха, — это гормон такой у женщин, который жир прямо в крови расщепляет. Обычно он еле-еле вырабатывается, но вот у одной на сто-двести тысяч зашкаливает, и это значит, что никогда ни прыщей, ни целлюлита не будет, жрать можно всё и так далее. Его уже тридцать лет пытаются синтезировать, и все никак.

Анюта насторожилась.

— То есть... если, допустим, какие-нибудь таблетки этого астартина были бы, то...

— То они уже давно были бы, — сказала Теряха. — И было бы всем счастье. Но я же говорю — не синтезируется. А естественный тоже ни одним нормальным способом не получишь. Не бывает в жизни такой халявы.

— А у тебя, значит, эта халява есть, — вздохнула Анюта, собираясь не то разозлиться, не то опять заплакать от жалости к себе.

— А что я могу поделать? Такая вышла. И с мозгами, и с астартином. Мама знала, от кого рожать. Она-то доктор, а вот бабка моя и прабабка в деревне были... сама понимаешь кем. И наука все это только сейчас подтверждает. Если я начну к себе внимание привлекать, вы ж меня сожрете просто все от зависти. А козлов-то всяких приставать начнет... — Теряха закурила еще сигарету.

— Ты погоди, — сказала Анюта. Ей казалось, что Теряха от чего-то пытается увести разговор. — Так говоришь, у кого нет этого астартина, тому никак его не получить?

— Ну... считай, что никак.

— Что значит «считай»?

— А вот то. Вон у тебя глаза как загорелись. Тебе же расскажешь — так ты и будешь свое сальное рыльце пытаться тыкать мне в... извини, извини. Но мне такие предложения уже делали. — Теряха как-то криво улыбнулась.

Анюта даже не обиделась на «сальное рыльце». День складывался не так уж плохо. Теряха-то оказалась непростой — и она, Степанкова,...

первая это выяснила! Вот покажу я вам «один большой прыщ»! Не терпелось узнать самое важное.

— Какие... предложения? — осторожно спросила она.

Теряха картинно закатила глаза.

— Понимаешь, астартин при температуре на два градуса ниже телесной уже распадается. А впитывается он только через слизистые. Как ЛСД. Хотя нет, вру, есть гипотеза, что и через кожные поры, но сама понимаешь, клинических опытов таких никто ставить не будет.

— Не понимаю. Почему?

— Потому что концентрация астартина, хоть сколько-то годная для приема внутрь, у женщины только там, где он вырабатывается.

— А где он у нее вырабатывается?

— Где-где, — сказала Теряха и опять криво улыбнулась.

— Ой, — сказала Анюта.

— Вот-вот. На западе это когда-то косметическая процедура была. Только миллионерши могли себе позволить. Таких девушек — которых нашли и сумели уговорить — никогда не было во всем мире больше пятидесяти. А потом пришла сексуальная революция, все стали подражать, а смысла, как водится, никто не понял. По-моему, тебе уже на урок пора.

— А тебе не пора?

— А мне неохота. Чего я на химии-то забыла, я ее сама вести могу. А ты учись иди, только умойся сначала, а то нефиг зареванной показываться. — И Теряха, взяв ее за плечи, развернула и буквально вытолкнула к умывальникам; а затем глядела из полумрака на то, как Анюта пробирается назад сквозь ремонтный завал, и улыбалась очень, очень криво.

*

Химия была предпоследним уроком. Анюта совершенно не могла сосредоточиться. Вокруг сидели девчонки, которые только что потешались над ней; парни, как всегда, шумели и гоготали, а Анюта все пыталась понять, что ей теперь делать. Нет, ей все уже было достаточно ясно, она же не глупая малолетняя целка какая-нибудь. Сама процедура тоже ее пока не очень смущала. Главное теперь — не спугнуть Теряху. Сальное рыльце, значит. А вот и ткнусь! Оно у меня красивое, это рыльце. Я больше заслуживаю астартина, чем какая-то зубрилка, хоть бы у нее и прабабушка колдунья. Ну почему это не мальчики вырабатывают! Как было бы просто!

И Анюта решила, что лучше не ходить кругами, а то будет сама как те нелепые парни, что хотят, но робеют. В конце концов, это же всего лишь Теряха. Сколько бы она ни хорохорилась, она сейчас сидит в забаррикадированном туалете, курит и зубрит что-то к вступительным.

Поэтому после урока она сразу же взбежала обратно на четвертый этаж.

Теряхи не было. Только окурки под радиатором.

Ну вот. Не надо было вообще идти на химию. Что-то подсказывало Анюте, что второго шанса уже не будет. Теряха опять замкнется, будет прогуливать где-то еще. Ну что сегодня за день, а! Прямо хоть снова плачь.

Тут раздался шум спускаемой воды. Потом дверь кабинки, как показалось Анюте, не открывалась целую вечность, пока Теряха там, видно, лениво натягивала трусики и джинсы. Вообще дурацкая ситуация. У Анюты, довершая нелепость, даже сердце забилось. Наконец Теряха вышла из кабинки.

— Опять ты? Тебя еще кто-то обидел?

Вся капризная решимость куда-то с Анюты слетела.

— Терях, это... Ир, — начала она, с